В темных трущобах забытого русского городка, где снег никогда полностью не таял, а неоновые огни мерцали, словно умирающие светлячки, жил Гришка. Он был не обычным человеком; Гришка был проституткой, измученной душой, продававшей свое тело под покровом ночи безликим незнакомцам в тускло освещенных переулках. Его жизнь была каруселью отчаяния, бесконечно вращающейся между дешевыми бутылками водки и пустыми объятиями. Но у Гришки были секреты, темные и извращенные, о которых шептали даже крысы в ​​канализации.

Однажды бурным вечером, после особенно жестокой встречи с клиентом, оставившей его избитым и сломленным, Гришка, спотыкаясь, добрался до своей тесной квартиры. Там, свернувшись калачиком на изношенном ковре, был его единственный компаньон: лохматый черный кот по кличке Усы. Кот был с ним годами, молчаливым свидетелем унижения Гришки. В своем бреду, подпитываемом болью и бутылкой самодельного самогона, разум Гришки раскололся. Он увидел не питомца, а возлюбленного, существо, которое понимало его одиночество без осуждения. Затем последовал акт невыразимой мерзости. Гришка, со слезами на глазах, в приступе неуместной привязанности и ярости надругался над невинным существом. Усы завыли от ужаса, когти тщетно царапали руки Гришки, но мужчина был поглощен своим безумием. Комната оглашалась криками кота, симфонией ужаса, пронзающей тонкие стены, но никто не приходил. Соседи, ожесточенные собственными страданиями, отвернулись.

Когда все закончилось, Гришка рухнул на землю, кот убежал в тень, навсегда изуродованный. Стыд нахлынул на него, как приливная волна, но вместо того, чтобы искать искупления, Гришка принял свое падение. Он собрал свои немногочисленные вещи — потрепанное пальто, полупустую флягу и фотографию давно потерянной матери — и покинул квартиру. В подпольных кругах распространились слухи о судьбе его питомца; клиенты избегали его, а на улицах становилось все холоднее. Отчаянно нуждаясь в утешении, Гришка вспомнил о своем другом спутнике: огромном, вялом крокодиле по кличке Кроко, которого он много лет назад спас из бродячего цирка. Чудовище жило в заброшенном зоопарке на окраине города, запертое в ржавом вольере, больше напоминающем собачью будку, чем жилище.

Под бледным лунным светом Гришка пробирался по замерзшим полям, его ботинки хрустели по льду. Зоопарк был заброшен, ворота висели открытыми, словно скелетные челюсти. Он нашел «будку» Кроко — импровизированное убежище из гофрированного металла и щепок, едва достаточно большое для огромной фигуры рептилии. Крокодил лежал, свернувшись кольцом, его желтые глаза сверкали первобытным безразличием. Гришка, не испугавшись опасности, протиснулся внутрь, прижимаясь телом к ​​чешуйчатой ​​шкуре. «Ты — всё, что у меня осталось», — пробормотал он, словно зверь мог его понять. Воздух был пропитан зловонием болота и разложения, но Гришка чувствовал странное умиротворение. Здесь, в этом будке со своим крокодилом, он был в безопасности от осуждения мира — больше никаких клиентов, больше никаких ночей позора.

Дни слились в недели. Гришка выживал на объедках, найденных в мусорных контейнерах, делясь рыбьими головами с Кроко, который терпел его присутствие, лениво щелкая огромными челюстями. Горожане рассказывали истории о безумной проститутке, живущей среди зверей, — поучительную притчу для заблудших. Волосы Гришки взъерошились, кожа побледнела от холода, проникающего сквозь щели будки. Он говорил с крокодилом шепотом, исповедуя свои грехи, представляя прощение в его немигающих глазах. Усы преследовали его во снах, призрачное мяуканье эхом разносилось по ночам, но Гришка отгонял их. Это была его новая жизнь: изгнанный на обочину, связанный с существом, столь же чудовищным, как и его душа.

И все же, в тихие минуты, когда дыхание Крокодила грохочло, словно далекий гром, Гришка размышлял о побеге. Будка была одновременно тюрьмой и убежищем, лоно изоляции, где гнило его прошлое. Выберется ли он когда-нибудь наружу? Или челюсти крокодила заберут его в одну роковую ночь, положив конец циклу разврата? Снег продолжал падать, погребая мир снаружи, в то время как внутри Гришка и его рептилоидный страж спали в тревожной гармонии — гротескная семья, выкованная в пламени безумия.